Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Фрондер

Дело не предвещало каких-то проблем. Факты, в отличие от обычных случаев, были неоспоримы, свидетелей, как настоящих, так и подставных, было больше, чем нужно.

— Следователь, давайте вы быстро ему предъявите обвинение и попьем чаю. – как-то тревожно улыбаясь сказал Генеральный Прокурор. – Большие люди просят наказать этого хулигана.

Следователь знал, о каких людях речь.

— Ставьте чайник, господин прокурор. – улыбнулся он и отправился на допрос.

— О. Еще следователь. – обвиняемый тепло улыбнулся следователю.

— Что вы мне улыбаетесь? – взвился Следователь. – Вам смешно? А я вам хочу сказать, что ничего смешного в вашем положении нет. У нас есть показания всех участников... Вам не
отвертеться! Вы виновны.

— В чем это я виновен? – еще шире улыбнулся обвиняемый. – Вы должны предъявить мне обвинение.

— Вы сорвали государственное мероприятие! Тем самым причинили ущерб государству. Это, как минимум, хулиганство. – достаточно уверенно начал Следователь.

— Это были государственные народные гуляния. И я их не сорвал, а украсил. Я пришел к отдыхающим гражданам с оркестром. Мне полагается грамота за активное участие в плановых
культурно-массовых мероприятиях. – заржал как минимум хулиган.

— Оркестр играл что-то непотребное! – продолжил Следователь.

— Это Президентский оркестр. – покачал головой обвиняемый. – Он не может играть что-то непотребное. Мы познакомились на площади после основной части. Вам следует быть осторожнее, господин Следователь, только что вы обвинили государственную комиссию по музыке и творчеству в некомпетентности. На запись, причем. Доверие вещь зыбкая, тем
более к силовикам... Нет, они все достойны доверия, но нужен постоянный контроль. Поэтому предположу, что этот разговор записывается.

— Конечно, записывается. Но вы напоили оркестр!

— Я поздравил с государственным праздником людей, состоящих на государственной службе. Вы же поймите... Вот скажите — Государственное содержание этих людей более чем достойно, не правда ли?

— Безусловно. Это уровень...

— Поэтому, я никак не мог предположить, что они увлекутся бесплатным алкоголем. Зачем пить про запас людям, которые способны сами себе купить алкоголь? Так что я не ограничивал в потреблении государственных служащих. И мы вместе с ними решили поздравить граждан с праздником.

— Хорошо, допустим! Почему вы раздали им разные ноты?

— Я не музыкант, господин следователь. Мы продолжали у меня дома. Там родилась мысль сыграть для граждан. Оркестр сообщил, что сдал все ноты после официальной части церемонимейстеру. И что оркестр не может играть без нот. Я раздал им всем все ноты, которые обнаружились в моем доме. Но их тридцать человек, а я обычный обыватель. У меня нет тридцати копий нот каждой композиции. Я раздал те, что были.

— Шесть копий государственного гимна, три копии оды Президенту, пять копий гимна Парламента, четыре копии гимна Правительства, две — гимна Премьера и десять копий народной песенки про Дурачка с Дудкой?

— Я патриот и интересуюсь национальной культурой. – кивнул обвиняемый. – У меня не было других нот.

— Вы не могли не осознавать, какая какофония получится!

— Почему? Я не музыкант, а обыватель. И на мой взгляд получился чудный танцевальный микс. Ну, уже ближе к площади. Когда мы выходили из дома – все звучало хуже. Но мы собрались,сыгрались, и все стало лучше. Нам очень помогли сочувствующие граждане, которые задали ритм ладошками и радостными криками. Радость переполняла всех, и мы
несли ее всем гражданам на площади.

— Это несанкционированное собрание в общественных местах! – выпалил следователь.

— Это организованное шествие к официальному месту празднования, явка на которое была объявлена обязательной. Вы ведь не станете спорить с указом Правительства?

— Не стану. Но вы... Вы пели! – выпалил Следователь.

— Да? – удивился обвиняемый. – Я бы не назвал это пением. Скорее декламацией. Но это рвалась наружу радость по поводу государственного праздника. Это неподсудно, как мне кажется.

— Но вы раздали слова всем желающим! – продолжил Следователь.

— Да. Я решил, что будет неправильно, если все будут петь или декламировать разное. В этом плане я полностью солидарен с нашим Правительством.

— То есть, вы приготовили слова песни заранее?

— Конечно. Я распечатал пять сотен копий. Не всем хватило, но там еще была ссылка на слова, и граждане могли скачать это все на смартфоны.

— А вот вы и попались! –обрадовался Следователь. – Согласно закону о Песнях, нельзя исполнять композиции, которые не прошли утверждение в госкомиссии по официальным текстам.

— Я помнил об этом законе. Поэтому озаботился тем, чтобы у всех были заверенные тексты. Это не совсем песня, это заголовки новостей с государственного информационного портала, которые подходили по размеру и рифме. Они утверждаются той же комиссией. Так говорится на сайте.

— То есть, вы ничего такого не сделали? Это не вы сделали так, чтобы на площади оказалась куча пьяных людей, которые пляшут и орут заголовки официальных новостей под микс государственных гимнов и народных песен?!

— Я бы, Следователь, не стал бы столь пренебрежительно отзываться о манере празднования, утвержденной нашим мудрым правительством. И люди на площади очень тепло нас приняли и поддержали.

— Это быдло всегда...

— Вы же не о правительстве сейчас?

— Нет, я про...

— Чудно, чудно. Про людей на государственных народных гуляниях? Вы уверены?,

— Прекратите! Я не про них, а про вас!

— Следователь, вы же умный человек. Что вы напишете в обвинительном заключении?

— Вы издевательски... Вы планомерно выставили официальные новости... Вы смешали... Вы не имеете права искажать государственные мелодии!

— Никто не искажал, следователь. Каждый из музыкантов играл свою партию безошибочно. Это же президентский оркестр! Что вы несете?!

— Вы заставили танцевать политическую элиту под это безо...

— Видите? Не нужно использовать слово «безобразие» для официальных новостей и государственных гимнов. Мы никого не можем заставить танцевать. Мы же не министерство церемониальных и праздничных танцев. Мы танцевали сами.

— И смеялись!

— Да. Это праздник! Мы танцевали и смеялись.

— Вы понимаете, что элита... Наше мудрое правительство... Что они — очень умные и культурные люди?! Что им понятно, насколько дикий микс и издевательство вы привели на площать. Но они еще очень коммуникабельны и на стороне народа. И не могут не танцевать и не смеяться там, где народ танцует и смеется?! Вы понимаете, что им пришлось
пережить?! Насколько это оскорбительно для мыслящего человека?!

— Следователь...

— Заткнитесь! Вы выставили лучших людей какими-то трахнутыми клоунами!

— Следователь...

— Я сказал — молчать! Они обязаны были смеяться и радоваться под новости! Танцевать прилюдно!

— Следователь!

— Молчать! – заорал Следователь.

— Я молчу! – покачал головой обвиняемый.

— А кто это говорит тогда!

— Отдел внутреннего контроля, Следователь. Вы арестованы! – на плечо Следователя легла чья-то крепкая ладонь.

— За что?

— Закон о лояльности. Нельзя критиковать официальные мелодии и тексты. Безобразие, какофония, умным людям оскорбительно радоваться под новости... Вы в своем уме?! Пройдемте.

Щелкнули наручники. Следователя вывели из комнаты для допросов.

— Двенадцать. – улыбнулся обвиняемый. – Еще восемь следователей и принесут Грамоту.

Пираты как мы

— Капитан! Капитан! Капитан! – надрывался матрос из вороньего гнезда.

— Кому там неймется? – пробурчал капитан. – Что горит опять?

— Жалованье горит. Месяц уж матлыхаемся по морю, аки цветок в проруби. – обиделся матрос. – Ну, не надо, так не надо. Не скажу вам тогда ничего.

— Ладно, ладно. Что там у тебя? – сменил тон капитан.

Матрос презрительно плюнул и отвернулся.

— Ну, Яша. Ну, что ты как баба?

— Ай, идите в пень. Сижу тут, укачиваюсь во имя общего дела, а в ответ одно хамство. – продолжил обижаться Яша. – Сами смотрите за горизонт раз так.

— Не так надо, гегемон. – подмигнул капитану боцман и продолжил громко. – Оставьте вы эту обиженку. Да и что он там мог увидеть со своими минус шесть? Чисто внимание к себе привлечь старается.

— Ах так? – еще сильнее обиделся Яша. – А то, что торговый корабль идет. Судя по посадке, груженный. Но вам же неинтересно. Вы же джентльмены неудачи.

— Яша, друг мой. Вся эта информация была бы до крайности интересной, если бы вы смогли озвучить курс корабля.

— А какой может быть курс корабля? – не понял капитан. – Один к одному, вроде. Или к пяти баркасам. Что там может поменяться?

— Какая бездарность! – крикнул Яша. – Курс не понимают. Зюйд это, например.

— Что опять Зюйд? – отозвался с бака матрос Зюйд. – Я вахту отмотал, я могу наконец поспать?

— Яша, в самом деле, тише там. Дайте, в самом деле,  Зюйду поспать. Лучше скажите куда идет корабль?

— Наш — к чертям собачьим идет. – не унимался Яша. – У нас капитан по объявлениям набран. В направлениях плавает.

— Не плавает, а ходит. Наш корабль –  это понятно. – боцман закрыл ладонью рот побагровевшего от злости капитана. — А торговый?

— А торговый – зюйд! – доложил Яша.

— Я сейчас вот поднимусь на гафель и оттуда вам, Яша, расскажу кто из нас торговый! – отозвался матрос Зюйд. – Вы дадите мне поспать или нет?

— Никто! – закричал пират Гафель. – Еще никто не забирался на Гафеля как на трибуну! Не вмешивайте меня в свои склоки, пожалуйста.

— Боцман, нам надо что-то делать или с фамилиями или с морской терминологией. – прошептал капитан. – По-моему, мы теряем в эффективности. Гафель, закройте рот и идите к ахтерлюку.

— Что опять Ахтерлюк?! – закричали с кормы.

— Ничего, пират Ахтерлюк. Перекличка просто. Вот о чем я говорю, боцман. Куда ни плюнь. – сплюнул капитан. – Так. Товарищи корсары! Давайте все успокоимся. Эти склоки и разнобой мешают нам быть командой. А командой быть очень важно. Это мне коуч, которого мы давеча утопили, рассказывал.

— Ша, все, ша! – понеслось по кораблю. – Сейчас опять какой-то спектакль случится.

— Яша! – позвал капитан.

— Что, Яша? – раздалось с вороньего гнезда. – Я, между прочим, еще жду извинений.

— Яша, оскорбление нанесенное вам велико как мировой океан. – мягко продолжил увещевать капитан. – Я, конечно, принесу свои извинения. Но потом. Потому что это процесс долгий. А торговый корабль уйдет. Поэтому, Яша, сообщите общественности куда и откуда он идет. И давайте безо всяких там Зюйдов.

— Ну, прекрасно. – проворчал Зюйд. – Хоть высплюсь.

— Яша, ну? Вы же там не ломаетесь и не набиваете себе цену? – продолжил капитан.

— Направо он идет. – сдался Яша.

— Вооот. У нас тут намечается прогресс и прорыв. А направо от кого, Яша?

— От меня. – Яша еще был обижен.

— Три тысячи чертей и биологичку в жены. – выругался капитан. – Яша, а направо от вас когда вы лицом куда стоите?

— Это какой-то тупой вопрос. – съязвил Яша. – Когда я стою лицом к торговому кораблю, разумеется.

— Яша, давайте будем разумны. – капитан жестом попросил боцмана отпустить ружье. – А когда вы стоите лицом к носу нашего корабля, куда идет торговый корабль?

— А когда я стою лицом к носу нашего корабля – я понятия не имею куда он идет. Потому что он за кормой, а у меня шея на столько не поворачивается. – прояснил Яша ситуацию.

— Прекрасно, Яша. Прекрасно. Я правильно понимаю, что, когда вы стоите лицом к корме нашего корабля, торговый корабль идет направо?

— Не совсем. – задумчиво сказал Яша. – Он тогда идет направо наискосок.

— Боцман поворот налево на девяносто градусов. – скомандовал капитан.

— Это зюйд? – спросил боцман.

— Это капитан! Зюйд устал и хочет спать. – закричал Зюйд. – Мне дадут уже поспать или нет?

— Боцман, выполняйте. – стиснул зубы капитан.

— Но это же неточный курс. – забубнил боцман.

— Сейчас он еще более неверный, боцман. Мы будем курс постоянно уточнять. – пообещал капитан. – У нас же есть Яша. И надо бы прибавить парусов.

— Будь я проклят! – всхлипнул боцман. – Эй там! А ну, давайте все наверх.

— Это зачем еще? – приготовилась развлекаться команда.

— Поднять брамсели, бом-брамсели и трюмсели ! Бегом!

— Мы не спим – чего нас поднимать!! – закричали братья Брамсели, Бом-Брамсели и Трюмсели. – Что за поклеп такой!

Команда загоготала. Капитан с тоской посмотрел на боцмана и сказал:

— Ей Богу – в последний раз. Вот – честное слово. Пойду в карманники. Или в гоп-стоп. Сил моих нет никаких.

Originally published at Личный блог Фрумыча. You can comment here or there.

ГМО

— Ненавижу это все. Ненавижу! – заорала Людочка и швырнула тряпку в раковину.

Тряпка влетела в кучу посуды, повалив пару чашек. Людочка посмотрела задумчиво на тряпку и снова взорвалась:

— Ты тряпка! Тряпка! Ты понимаешь, какой ты тряпка! – закричала она и убежала плакать в ванную.

Тряпка Александр несколько опешил от такого поворота событий, но выхода уже не было. Пришлось осознавать какой же он тряпка. Аналитическим умом генного инженера Александр понимал, что предпосылки к тому, что он тряпка, формировались достаточно долго.

— Нахрена нужна ваша генная инженерия, когда картофель приходится все так же чистить ножом? – хихикала Людочка еще когда они только познакомились. Тогда, положить ей руку на колено, считалось сильным эротическим переживанием и недвусмысленным признаком полной и безоговорочной взаимности.

— Вот неужели нельзя сделать так, чтобы фасоль варилась полчаса? Ну, чтобы без этих всех замачиваний на сутки? – вздыхала она в день, когда Александра привели знакомиться с родителями Людочки.

— Да, да, Александр. – шумно сопела Ангелина Федоровна, мать Людочки, которой было очень неудобно и за меню праздничного стола и за то, что это меню придумалось уже после прихода влюбленных. – Нельзя же так. Надо же поближе к народу немного.

— А некалорийный хлеб сделать? – вздыхала Людочка, крутясь у зеркала в их первой квартире. – Со вкусом бекона? Чем вы там занимаетесь? Неужели непонятно, что это — важнее всего.

Самое смешное, что Людочка точь-в-точь повторяла то, что говорил директор по развитию их экспериментальной лаборатории. Просто другими словами.

— Вы, остолопы! Задроты книжные! – щерился эффективный менеджер на рабочий коллектив. – Что вы мне тут втираете очки своими графиками, таблицами, фотографиями с микроскопов?! Я, в этом коллективе, представитель вашего основного заказчика! А именно – народа! Народу плевать на ваши хромосомы, эрэнка, дээнка, рыбо, прости господи, нуклеиды. Народу нужен продукт. Вы мне продукт давайте, который можно откусить! А не морочьте мне мозги своими исследованиями, замерами, проверками. Сделал – отдал – продали. Так сегодня все работает! Надо делать бизнес! Ставить цели и делать бизнес. Если наука не делает бизнес – это не наука, а какая-то херня!

С таких совещаний воодушевленный коллектив уходил материться в курилку. Дома уходить было некуда. Убежавший куриный бульон требовал от тряпки Александра поработать тряпкой над варочной поверхностью.

— Все чем вы занимаетесь  — полная и безоговорочная херня! – бубнил Александр, отмывая плиту. – Пока бульон пускает пену и сбегает – вы не занимаетесь ничем! Народу стоит отвернуться и бульон уже на плите. Чтобы этого избежать, народ должен караулить бульон и снимать пену. Вместо того, чтобы духовно развиваться, втыкая в сериал. А вы там сидите и графики рисуете, задроты книжные!

— Ты чудовище! – закричала Людочка и побежала одеваться. – Я еще подумаю –возвращаться ли к тебе?! Ты понял! Тряпка!

Тряпка Александр все понял. Женщине, которая вину за свое ротозейство только что перекинула на отставание технологий, было необходимо успокоить нервы прогулкой, чем-то сладким и пониманием, что обед сварит провинившийся. У него подход научный, стрессоустойчивость, выработанная работой в молодом, дружелюбном коллективе, и ненависть к сериалам. Поэтому бульон не сбегает.

— А правда... – остановился Александр. – А нафига пена? Пена зачем?

— Я в городе пообедаю! – хлопнула дверью Людочка.

— Иди, иди. Там тоже пена. – пробормотал Александр. – Пена... Это же нормально. Это свернувшийся белок. Один из. Или несколько. Надо просто убрать белок. Но не весь. А... А чего... Нормально же...

Александр взял из кастрюли пробы пены и побежал к анализатору.

— Тааак. Актин, миозин, тайтин, небулин... Так, так... А в комплексе?

Александр влетел на кухню, отщипнул пробу мяса и анализатор вновь защелкал.

— Так, так... – бормотал Александр. – Примерно то же... А если сырое?

Александр метнулся к морозильнику и отпилил пробу сырого мяса.

— Ну, конечно! Конечно! – забегал Александр у анализатора. – Надо просто снизить количество... Надо снизить. Для начала на двадцать пять процентов. И увидим.

Александр скормил пробы сырого мяса синтезатору, подвигал бегунки количества белков и вдавил кнопку «Синтез». Синтезатор деловито загудел, приближая современные технологии к нуждам потребителя.

— С первого раза, разумеется, получиться не должно, товарищ гениальный ученый. – вещал Александр. – Но методом последовательных преобразований, методом проб и ошибок мы очертим и пройдем путь, в конце которого победно прозвучит...

— Дзыынь! – прозвенел синтезатор.

Александр открыл и с удивлением уставился на небольшую курицу в синтезаторе.

— Здравствуйте. – опешил Александр.

Курица степенно кивнула, выбралась из синтезатора и уставилась на Александра.

— Не получилось таки. – вздохнул Александр. – Но разработка, прямо скажем, перспективная. Только с пеной – черт знает что.

— И с режимом стерильности – тоже черт знает что. – сообщила курица. – Ну, как мне кажется. Исходя из моих знаний и наличия сознания в целом.

— Которые непонятно откуда взялись! – Александру вдруг стало нехорошо. – Нет, я слышал, что результат может превзойти ожидания. Но чтобы так.

— А что мы пытались произвести? – курица повернула голову, чтобы получился строгий взгляд одним глазом.

— Мясо! – выдохнул Александр. – Просто мясо.

Курица сделала два шага по столу, тюкнула клювом в какую-то царапину и вновь посмотрела внимательно на Александра.

— Ну, не то чтобы вообще ничего не вышло, на мой взгляд. – сообщила она. – Определенно я из мяса, а не из керамзита. Но это... У вас нет мысли, что это несколько общая задача? Нет, какой-нибудь прикладной цели? Ну, чтобы поближе к потребностям народа. Чтобы взять и продать. А?

— Скажешь что-то вроде «книжный задрот» — я тебя под нож пущу! – оскалился Александр. – И про тряпку тоже молчи.

— Да шучу я. – захихикала курица. – Чего пытался-то?

«Хихикающая курица» — пронеслось в мозгу Александра. – «Никого, вроде, не удивишь таким словосочетанием, а у меня будет одним из самых сильных образов».

— Бульон без пены? – спросила курица. – Всего-то?

— О как. Еще и телепатия? – удивился Александр.

— Телепатия антинаучна. – сообщила курица. – По набору проб у анализотора можно сделать вывод. Научный метод же. Эмпиреи – наше все.

— Эксперименты – тот самый метод проб и ошибок, который позволяет нам набрести на гениальную бизнес идею! Только этот метод, в условиях постоянно совершенствующихся технологий принесет нам ту самую жемчужину, которая нас озолотит. – скопировал Александр своего начальника.

— Ахинею не стыдно нести? – строго спросила курица. – То, что вы несете – курам насмех! Экспериментатор хренов.

— Вы бы... Вы... – замялся Александр.

— Самс. – ответила курица. – Можете звать меня Самс.

— Вы бы, Самс... А почему, кстати, Самс? – спросил Александр.

— Я так чувствую. – задумчиво ответила курица. – Из области иррационального, знаете ли. На уровне подсознания.

— Вы знаете, Самс, — ехидно сообщил Александр. – курица, которая болтает про подсознание и иррациональное начало – не так чтобы гигантский прорыв. Короче, вы бы, Самс, прекратили меня чехвостить. Я, как-никак, ваш творец. Отец можно сказать.

— Вы бы... – замялась курица.

— Александр.

— Вы бы, Александр, тоже задумались о том, что вы не первый человек, который по ошибке родил мыслящее существо. – не менее ехидно парировала Самс.

Александр обиженно засопел. Самс гордо расхаживала по столу.

— Полноте, Создатель. – не выдержала курица. – Давайте не будем тратить время на склоки. Ведем себя как стандартная семья. Надо варить бульон, а мы тут выясняем отношения вместо этого. Несите образцы. Только это... Давайте говядину лучше.

— Почему говядину? – не понял Александр.

— Да не по себе мне как-то от предыдущего сырья. – развела крыльями Самс. – Только стерилизуйтесь как-то, что ли. Не хватало нам к говорящей курице получить мыслящую корову. В одной двухкомнатной.

— Сейчас! – побежал было за мясом Александр, но вернулся. – А где гарантия? Кто знает, что там на рынке с мясом было? Кто его трогал...

— Смотри-ка. – обрадовалась курица. – А у нас тут экспериментатор-практик учится думать. На глазах прямо. Несите что есть. Будем отсекать лишнее. Будете звать меня Самс Окама. Не могу же я вашу фамилию брать.

Александр побежал на кухню и, именно с этого момента, время совершенно остановилось. Так всегда бывает когда человек занимается чем-то интересным. Пусть даже он этим занимается с говорящей курицей. Щелкал анализатор. Где-то далеко от запросов офигевали поисковики. От колеса мышки ощутимо пахло паленой резиной.

— Саша, ну ты тупой, что ли?! – надрывалас Самс. – Ну зачем нам бифштекс с рогами? Ну?! Ну куда цитокератин с хитином? Ну, где мозг-то, Саша?!

— Ну, что?! – подпрыгивал Александр – В синтезатор?!

— Да что вы как лабух на свадьбе? – нервничала Самс. – Любую фигню поскорей в синтезатор. Вы же видите вот эту цепочку? Зачем вам сознание и предпрасположенность к депрессии? Думай, Саша. Думай. Вооот так. А это у нас что?

— Это... Это... Забыл. За ожирение отвечает. – пыхтел Александр.

— Ну, процентов десять оставьте. – кивала Самс. – Бульон же.

— Может пять? – заискивающе спрашивал Александр.

— Саша, ну кто из нас курица? Почему вы так боитесь жирка? – негодовала курица.

— Ну что? А теперь? – подпрыгивал Александр.

— Теперь... Теперь. – наконец остановилась Самс. – А теперь мне надо опять все продумать и просчитать. Не мешай мне.

— И где в тебе вмещается столько ума? – попытался польстить Александр.

— В голове. – отрезала Самс. – В суммарном объеме, между прочим, превышает ту часть твоего мозга, которой ты пользуешься. Не мешай я сказала.

Александр, чтобы не мешать, ушел курить на кухню. Он пускал кольца дыма в окно и в голове его билась одна мысль «Как же, все-таки, хорошо. Какой же прекрасный день».

В какой-то момент в комнате загудел синтезатор.

— Как ты справилась с синтезатором? – ворвался Александр в комнату. – У тебя же лапки... То есть, крылья.

— Нет ничего невозможного для курицы с интеллектом. – гордо ответил Самс. – Сходи пока кастрюлю вымой.

Потом они сидели на кухне и яростно спорили о этичности синтеза мыслящих существ, о перспективах синтеза органики, о трендах в развитии технологий. На плите мирно булькал и вкусно пах совершенно прозрачный, наваристый бульон. За разговорами они не заметили как вернулась домой Людочка.

— Саша, я купила тебе зелени к бульону. – вошла на кухню Людочка и уставилась на Самс. – А что тут происходит?

— Бульон тут происходит. – ответила Самс. – Наука пришла на помощь домохозяйкам. Все как заказывали.

— Саша! Это что – геномодифицированная курица?! – закричала Людочка.

— На себя посмотри! – хором ответили Саша и Самс.

Originally published at Личный блог Фрумыча. You can comment here or there.

Per aspera ad astra

В возвращении из небытия всегда присутствует восхитительный момент, когда человек не помнит абсолютно ничего. Ни одного бита информации. Безмятежное существование сезонного овоща, который, может быть, осознает себя как физическое тело и этого осознания вполне достаточно. Затем резум начинает задаваться вопросами и вся идиллия разрушается.

Кто я? – Макс.

Самоидентификация, безо всякого сомнения, является наиболее амбициозной из всех особенностей человеческого мышления. В истории человечества когда-то были, а может и до сих пор есть миллионы или сотни миллионов Максов, но устойчивая аналогия собственной личности и собственного имени моментально отсекает всех, кроме тебя самого. И на человека валятся картинки своего давнего и недавнего прошлого. Родители. Школа. Огорчения. Успехи. Любовь. Эмоции. Карьера. Друзья. Адрес. Работа. Начальство. Коллеги. Соседи. Все это каким-то необъяснимым образом возвращается разом в только что девственно чистое сознание. Имя, срабатывает как код, запускающий запись в постоянную и оперативную память.

Так стоп. А где я?

И здесь сознание может ответить однозначно – в своей кровати, на скамеечке в парке, у барной стойки и голова вот-вот взорвется дикой болью. А может ответить абсолютно индифферентно – А хрен его знает. Примерно как сейчас. Хрен его знает, в этом конкретном случае, означало абсолютно темное помещение, в котором не просматривалось ничего и в котором...

Стоп, стоп, стоп. А почему я не могу двинуться? – Потому что ты связан, Макс.

Может быть, даже не связан, а закреплен какими-то широкими, эластичными лентами. Не паралич, когда попытка мозга напрячь мышцы не отдается ничем, а именно связан, когда напряжение мышц увеличивает давление на них.

Погоди, я же... – Ты уезжал, Макс.

« - И почему вы решили уехать? – девушка-клерк заполняла бесконечный бланк, согласно утвержденной процедуре.
— Здесь все протухло. – честно ответил Макс. – Это мир, который перестал удивлять.
— Вы уверены? – спросила девушка. – Это не такой уж и маленький мир.
— Это мир, в любой закоулок которого можно добраться за три часа. Это если ты недоволен виртуальной экскурсией с передачей запахов и с эффектом присутствия. Со стерильными, одинаковыми правилами. С одинаковой едой. С бессмысленной работой. – начал было Макс многократно отрепетированный монолог, но девушка его прервала.
— Это мир понятен, давайте мне другой. Я вас правильно понимаю?
— Вы совершенно напрасно пытаетесь давить меня сарказмом. Это тоже как часть этого предсказуемого мира. – спокойно ответил Макс. – Все эти «с жиру беситесь», «упадок мотивации постиндустриального мира», «вечные рефлексии гуманитариев». Все это тоже является основой для моей убежденности в том, что мир разучился удивлять. Мое разочарование основывается не на сиюминутном эмоциональном состоянии. Это плод долгих размышлений и опытов. И, кстати, вы странно пытаетесь продавать путешествия. Ваше начальство знает, что вы саботируете деятельность компании?
— Вот же как. – огорчилась девушка. – А так все перспективно начиналось. Вы ведь не снимаете меня на один из модных гаджетов с целью последующего хайпа в сети?
— А почему снимаю? Может я вас транслирую в прямом эфире?
— Не может. – убежденно сообщила девушка. – Сетевым героям просто необходимо отсмотреть материал, смонтировать его выгодно и только потом выставлять. А вы не выглядите уверенным человеком. Но, давайте вернемся к опроснику. Почему именно другие планеты? На этой планете еще есть области применения. Технологии улучшаются, куча интересных задач. Вы уверены, что вам здесь нечего делать?
— Ой, опять эта песня про прикладников. – поморщился Макс. – Все, чем они занимаются – просто следствие переизбытка энергии. Перевод энергии из одной формы в другую. Задачи о том, как научить роботов выращивать больше еды или производить автомобилей. И даже не так. Как правильно попросить роботов, чтобы они придумали как выращивать больше еды, сами выполнили эту задачу и сами воплотили все идеи. Роль человека сведена до умения задать правильный вопрос роботу. И это уже законченная революция, процесс доводки которой может длиться сколько угодно долго. Но это не означает новизны и не дает ни одного повода мотивировать себя.
— Понятно. – кивнула девушка. – Профессия? Впрочем, дайте угадаю... Аналитик?
— Специалист по мотивации. – вздохнул Макс. – Это тоже должно многое объяснить.
— Это объясняет. – сообщила девушка. – Ожидайте. С вами свяжутся.
— А как вас зовут? – на всякий случай попытался Макс.
Девушка указала на бейдж с надписью «Оператор №7».
— Это все, что вам нужно знать обо мне, Максим, для отслеживания вашего запроса.
— Но...
— И это все, что я лично хочу вам доверить. – холодно сообщила девушка. – До свидания.»

— Со мной связались! Я помню... – Да, Макс. С тобой связались.

«Комиссия выглядела как-то необычно. Вместо людей в обычном разноцветии одежды, причесок и рисунков на теле, сидело трое одинаковых людей. В одинаковой серой одежде, с одинаковыми прическами, примерно одного возраста. Они молча разглядывали Макса с какой-то брезгливостью на лицах.

— Ну, давайте, господа. – не выдержал Макс. – Расскажите о недопустимости бегства, о выдуманных нерешенных вызовах тысячелетия, о том, насколько разнообразна и разнопланова планетарная программа по развлечению социума. О том, что куча ресурсов тратится на то, чтобы никогда не возникало чувство разочарования. О том, что работа давно перестала быть средством выживания и стала средством самовыражения. Давайте бестолково потратим еще немного из моего бестолкового времени, прежде чем перейти к делу. Я не откажусь все равно. Право каждого на участие в колонизации оговорено в Конституции. И я намерен им воспользоваться. Что бы вы не пытались мне сказать.

— Бесполезно, значит... – сказал тот, что сидел посередине. – Вы неверно понимаете смысл этого отбора, Макс. Мы не собираемся вас отговаривать. Нам важно понять вашу прикладную ценность. Вы подали заявление на участие в колонизации. Может так случиться, что вам придется что-то создавать, а, как правило, большинство людей к этому не способны.

— Что за намеки? – оскорбился Макс. – Я, за свою жизнь, создал кучу контента. Я сгенерировал огромное количество идей, стратегий, систем оценки эффективности, методик влияния и коммуникации...

— Мы знаем. – сказал тот, что слева. – Знаем. Но это все немного не то, что нам нужно...

— Нет, нет, нет. – осенило Макса. – Вы лукавите. Раз уж конституционное право на бегство существует и оно гарантировано всем, следовательно, у вас нет каких-либо формальных оснований для оценки пригодности индивидуума к колонизации. Производство давно автоматизировано, так же как и системы принятия решений. У вас нет и не может быть каких-либо оснований и процедур для оценки и ранжирования колонистов.

— Позвольте я объясню. – сказал тип посередине. – На данный момент, как вы понимаете, существует два пути освоения планет. Я уверен, что вы об этом читали. Первый – это Ноевы ковчеги. Мы строим большой транспорт, укомплектовываем его всем, что необходимо для жизни переселенцев во время пути и всем, что может пригодиться для возведения базы. Набираем переселенцев и отправляем их к любой еще не колонизированной планете. И есть второй...

— Да, да. Я читал. Вы телепортируете переселенца на уже колонизированную планету, где развернут приемник для телепортации.

— Совершенно верно. – кивнул человек из комиссии. – И поэтому нам важно знать ваш психотип. Первый вид колонизации предполагает неограниченно долгое пребывание переселенца в коллективе. В большом коллективе, в замкнутом и ограниченном пространстве. Пусть даже и в огромном, но ограниченном. Надо понимать, что интроверты, как правило, выбирают второй метод путешествия. И у нас есть сомнения...

— Мне второй. – уверенно сказал Макс. – Я интроверт и не очень люблю людей.

— Интроверт. Проклятые времена. – поморщился тип справа. – Все беглецы, как правило, интроверты. За исключением носителей модных идей и проповедников. Но, поскольку сейчас модно быть интровертом, самоидентификации, в этой части, мы, простите, не доверяем. Вы – специалист по взаимодействию, специалист по моделированию социальных реакций. Вы могли бы преуспеть в коллективе. Стать лидером колонии, например.

— Я не хочу. – презрительно протянул Макс. – Я и здесь мог бы стать лидером любого из сообществ. Но я переселяюсь не из-за карьеры. Я...

— И все же, мы бы посоветовали ковчег. Наши методики оценки говорят, что ковчег вам подходит больше телепорта. – попытался убедить тот, что посередине.

— Послушайте, клерки. – Макс уже не скрывал презрения. – Методы оценки психотипов мне известны более, чем вам. Так же как и методы анализа девиаций поведения человека, занятого рутинной и бессмысленной работой. Вы пытаетесь нагнать важности на свою, совершенно бессмысленную, давно автоматизированную и формальную функцию. Это позволяет вам тешить свое эго, прикрывая совершенную никчемность своей работы. Ничем иным нельзя объяснить ваше важное надувание щек. Я прекрасно знаю, что нет никаких законных оснований для того, чтобы отказать мне в участии в программе переселения. И что нет никаких оснований для того, чтобы принудить меня выбрать тот или способ переселения. Я отчетливо знаю, что это мой выбор и ничей другой. И я выбираю телепорт.

— Вы знаете что...

— Да, я знаю, что более девяноста процентов выбирают телепорт. И если бы вы умели думать, вы бы поняли почему. Потому что радость от встречи новых лиц, от знакомств присутствует в обоих способах перемещения. А шанс удивиться новому миру в еще молодом возрасте есть только в случае телепорта. И поэтому выбор очевиден для большинства людей. Вам, в вашей программе не помешал бы специалист по мотивации. Может быть, тогда вы перестали бы заниматься ерундой и стали бы, по-настоящему, эффективным звеном распределения колонистов.

— Вы не даете нам сказать. – покраснел тот, что сидел посередине. – Мы хотели предложить вам...

— Нет, друзья. Нет. Я не пойду к вам специалистом по мотивации. – устало покачал головой Макс. – Ваше предложение лестно, но это уже было тысячи раз. Я переселяюсь.

— Я должен был попытаться. – развел руками клерк.

— Я понимаю...Как там тебя зовут?

— Все что вам нужно знать – есть на бейдже. – сказал клерк и указал на надпись «Глава департамента свободного выбора».

— Да. И это все, что вы хотите рассказать мне про себя. – вздохнул Макс.

— Именно. – хором сказали все три клерка.»

— А потом я...

– А потом ты улетел, Макс. Ты пришел, тебя раздели догола, завели в камеру телепорта и потом все выключилось.
— Да. Погодите. Это же голос не в моей голове. Кто здесь? Где я?
— Ты улетел, Макс. Зажмурься, я включу свет.

Даже сквозь веки, свет ослепил Макса. Немного привыкнув, он открыл глаза. Ярко освещенная комната без мебели, он сам, привязанный к чему-то вроде кресла, датчики на голове... Это же камера телепорта. И тот тип в сером из департамента свободного выбора.

— Алекс. – представился он. – Ты, помнится, хотел знать мое имя.
— Я не улетел? Почему я привязан? – где-то глубоко в душе возник страх.
— Ты улетел, Макс. Мы не обманываем колонистов. – сказал Алекс. – Ну, про переселение, по крайней мере.
— Так значит я уже долетел? – всколыхнулась надежда.
— И что, по-твоему, тогда здесь делаю я? – усмехнулся Алекс. — Нет. Это Макс уже долетел. Он уже там. А ты здесь.
— Какой Макс? Я не понимаю...
— В этом болезнь современного общества, Макс. Оно ничего не понимает и не хочет понять. И не желает думать. – Алекс отошел к стене и сел на пол, опершись спиной о стену. – Ты можешь попытаться подумать.
— О чем подумать? – сглотнул Макс. – Я... Развяжите меня. Вы не имеете права.
— Нет, Макс. Ты не стараешься. У меня есть все права. А у тебя уже никаких. – Алекс достал пачку сигарет и щелчком выбил из нее сигарету. — Со всеми твоими правами улетел, если это можно так назвать, Макс.
— Но. Макс же – это я и есть. – страх сменился ощущением непоправимого
— Ладно. Давай я попробую подсказать. – Алекс разминал сигарету, не глядя на Макса. — Макс, как по-твоему, зачем нам, человечеству, играться с ковчегами, если у нас есть телепорт?
— Но на новых планетах нет камеры приема... – начал было, но осекся Макс.

— Ты разочаровываешь меня. Кто нам мешает отправить туда маленький корабль с роботами, который установят камеру и построят базу? – Макс следил как длинные пальцы Алекса разминают сигарету. — Зачем нам городить огород с ковчегами? Ковчег может не долететь – столкнуться с метеоритом или астероидом. Зачем нам рисковать?
— Не понимаю...
— Хорошо. Давай по-другому. Почему ты голый?
— Вы не можете передавать физические... – и тут Макса осенило. — Стойте! Вы не можете телепортировать материю и физические тела! Но человек же...
— Именно, Макс. – мы не можем телепортировать материю. И это не очень большой секрет – все описано в тех книгах прикладников, которые вы не читаете. – пожал плечами Алекс. — Мы можем передавать только информационный код от передатчика к приемнику. Изначально эта пара называлась считывателем и принтером. От этого названия отказались, когда получилось считывать и записывать сознание и память. По сути, телепорт – это распределенный ксерокс. И ты сейчас в считывателе.
— То есть, там сейчас копия...
— Полная копия тебя. А ты оригинал. А теперь ты спросишь что с тобой будет.
— Да. Что теперь со мной...
— Ну ты сам посуди – твоя копия сейчас обладает всем, чем ты обладал до считывания, плюс новый опыт.
— У меня тоже здесь есть новый опыт! – возразил Макс.

— Безо всякого сомнения. Но подумай – у нас теперь образовалось две идентичные личности. Первая, то есть, ты, связана, у тебя неполный набор опыта, по сравнению с дубликатом, нарушение прав на участие в колонизации, лишение свободы передвижения, нарушение свободы выбора – современное общество не позволяет себе таких вольностей с гражданами. И есть твой дубликат. Он получил все что хотел, его выбор исполнен, его права не нарушены. Кого, по твоему мнению, закон выберет правообладателем, а кого уничтожит?
— Постой. Как уничтожит? – в висках Макса застучало.
— А зачем обществу две копии одной личности, претендующие на равные права? – равнодушно спросил Алекс, пытаясь губами поймать подброшенную сигарету. — Выбор общества должен быть прагматичен.
— Но мы с дубликатом не пересечемся больше. – залепетал Макс. -У вас же нет телепорта оттуда сюда. Я читал. Потому что программа направлена...
— Да. Потому что программа направлена на сокращение численности населения планеты Земля. – Алекс наконец-то поймал сигарету и был доволен собой. – Основная мысль в том, что здесь населения должно стать меньше, а там больше. Незачем было бы делиться технологиями, позволяющими вернуться сюда. Ты ведь социолог, ты понимаешь, что немногочисленное общество может за короткий период выработать принципы совместного проживания и социального устройства, значительно отличающиеся от наших, которые отшлифованы тысячелетиями гуманизма. Да и условия других планет могут позволить колонистам эволюционировать в биологически превосходящий вид. Сложи условия.

— Я понимаю. Это риск. Можно получить расу сверхлюдей, не следующих нашим принципам устройства общества и не уважающих фундаментальные права человека, что в принципе грозит порабощением материнской планеты. – на эти темы Макс мог говорить всегда и везде. — В теории. Но на нашей стороне технологии. И... И поэтому вы не делитесь ими с колонистами.
— Да. Это билет в один конец. – кивнул Алекс и закурил. – Для всех отъезжающих. Возврат возможен только в том случае, если колонисты создадут свои технологии. Ну или, хотя бы, разберутся в наших.
— Не кури здесь. Закон запрещает курить в присутствии другой личности без согласия... — Макс вновь осекся.
— Ты быстро умнеешь. – без улыбки сказал Алекс и затянулся. – С точки зрения закона — здесь нет другой личности. А теперь скажи мне – почему мы уверены, что колонисты не вернутся в течении обозримого времени?
— Потому что... Потому что у них нет технологий. – Макс понял, что ляпнул совершенную глупость.
— Нет, Макс. Я еще раз подскажу – я глава департамента свободного выбора. Того самого, бесполезного, на твой взгляд отдела. – Алекс внимательно посмотрел на Макса.

— Вы... Вы фильтруете. – догадка была настолько страшной, что Макс замолчал.
— Именно. Мы... Ты читал про эпоху разделенных государств? – спросил Алекс.
— Да.
— По сути, мы паспортный и таможенный контроль. Они следили за тем, чтобы из страны не вывезли ценность. Мы следим, за тем, чтобы случайно не выпустить человека, способного на создание технологии. Мы не выпускаем прикладников. Не выпускаем людей, способных к созиданию. Как мы их уговариваем – это другой вопрос.
— Но это преступление! Это запланированная деградация общества переселенцев... — какая-то мысль крутилась в голове Макса, мешая возмущаться.

Алекс подошел поближе и начал внимательно всматриваться в лицо Макса.
— Ты, Макс, нефункционален. Как социолог, в том числе. – вздохнул он. – Это не запланированная деградация. Мы формируем общество переселенцев из заведомо деградировавшей части общества. Из балласта. Из бесполезных и лишних людей. Когда-то давно вопрос ставился об уничтожении. Моментальном или постепенном. Потом энергетическая проблема была решена и победил гуманизм. Он решил почти все проблемы, кроме основной. Перенаселения. Которую все равно надо было решать. И которую...
— И которую вы решаете. – закончил Макс.
— За счет бесполезных людей, которых уже ничего не удивляет и не радует. – кивнул Алекс. – И, как социолог, ты понимаешь – там, в колониях, все может измениться. Помимо того, что мы решаем свои проблемы, это может как-то починить вас всех. Ну, а теперь, давай прощаться, Макс. Это будет быстро и без боли. Как выключить свет.
— Постой! – закричал Макс. — А что если я соглашусь на ковчег? Это решает и вашу проблему, и позволяет вам не убивать человека. Я просто улечу на следующем ковчеге.
— Не выйдет, Макс. – покачал головой Алекс. – Не было никаких ковчегов. Мы отправляем роботов. И их не будет никогда. Скажешь сам почему?
— Это просто последний фильтр, которым вы определяете полезных людей. – прошептал Макс.
— Да. Людей, готовых удивляться и радоваться. Путешественников и авантюристов. – кивнул Алекс. — Прощай Макс.
— Стой! Последний вопрос. – Макс почти смирился с неизбежным. – Зачем вы меня разбудили? Ведь можно было убить меня, не возвращая в сознание. Что это? Последний фильтр?
— Нет, Макс. – покачал головой Алекс, протягивая руку к пульту управления. – Это просто мой способ удивляться и радоваться. Прощай.

И свет выключился.

Originally published at Личный блог Фрумыча. You can comment here or there.

Подарки

«Самый ценный подарок, который ты можешь преподнести кому-либо – это твое время, потому что ты отдаешь то, что никогда не сможешь вернуть» — написал один, безо всякого сомнения, хороший человек.

И все верно. Романтика – она как мудрость. Просто романтика в оправданиях не нуждается. Это за мудрость то извиняться, то по морде получить придется. Потому что бесит. А романтика, как правило, не тревожит. Она всем нравится.

Ну, а чего ты, в самом деле? Все у пылающего камина, а ты о том, что дров нет. Колупай кочергой, говори о том, что любишь огонь. Ты ведь любишь огонь?
Все любят огонь. Это романтика. Это запах ночи, это потрескивание в печи. Или потрескивание в керосиновой лампе, если выкрутить фитиль. За это, конечно, прилетало от старших. Стекло коптится да и лопнуть может. Им, старшим, понятнее все – у них в жизни электричества меньше было. А тебе стало тускло с тех пор, как погасли лампочки. Это время такое было. Нестабильное. Нестабильное настолько, что электричество всего два часа в день. В разное время, без объявлений и графиков. Чтобы никому не было удобно, наверное. Самые ушлые оставляли автомобильные аккумуляторы на зарядном устройстве, а потом от них освещали по вечерам дом. Ну, как освещали – хотя бы одну комнату.

Но на аккумулятор нужны были деньги. И на зарядное устройство. И на оплату электричества потом. А денег не было. Почти ни у кого не было. Помню, как мы сидели в подвале у Вани и пили вино. Лампа в доме нужна была, поэтому в подвале сидели со свечами. Съезд пьющих пономарей такой.

Закусывали, чем придется. Время злое было и неясное, особо на стол никто не метал без повода. Поэтому Ваня нарезал зимнюю редьку на маленьком столике на мелкие ломти. Вино, сводящее холодом зубы, соленый ломоть редьки и свечи. Даже разговаривали и смеялись в полголоса. Темнота, она давит. И помогает. Я заметил в какой-то момент, что Ваня как-то странно копошится. «Тссс!» — сказал он, заметив, что я за ним наблюдаю. И продолжил копошиться. Этот гад чистил за спиной картошку из ящика и, уже очищенную, нарезал ее как редьку. Соли было много, вина было много и в нас, и в бочке. Никто не заметил подмены. И потом, когда решили расходиться и уже курили во дворе, внезапно дали электричество. А у всех губы белые от крахмала. Губы белые, морды красные, языки и зубы синие от вина. И хозяин, гад, гогочет. Впрочем, все гоготали. За компанию не так обидно, когда над тобой шутят.
— А что Серега? – спросил кто-то. – Его почему нет?
— Серега... – замолчал Ваня и сплюнул.

Серега был когда-то одним из компании. Но спился и выбыл. Он работал инкассатором за копейки в банке, который потом выкупили за копейки и разорили. Так бывает. Время такое было.
Но Серега спился не потому, что банк разорили. Оно как-то само вышло. У него была работа, рискованная, но денег не приносящая. Как говорил тогда Серега: «Если меня остановят бандиты, я отдам сумки, оружие, машину и с криками «Пацаны, я всего двадцать баксов получаю» пойду домой с поднятыми руками». На безденежье вдвоем с женой как-то пытались поднять детей. Птицефабрика, где работала жена закрылась, Серегиной зарплаты — на две недели от силы, если питаться одними крупами, с хозяйством как-то не задалось исторически.
Неиллюзорный, реальный голод отправил Серегину жену зарабатывать. Сиделкой. В Турцию. Тогда женщины туда ездили. В магазине продавцом или за стариками ухаживать.

А Серега запил. Как-то незаметно так для себя и для окружающих. Исчез стопор, который по вечерам мог гаркнуть «Куда пошел?! Вот только попробуй мне. Только попробуй». На вино денег не надо. Есть свое в бочках, есть у соседа, у друзей. Сначала по вечерам только. Зима в городе без электричества не оставляет выбора. А что еще делать, когда читать нечего и все телевизоры заткнулись навсегда. Только разговаривать с кем-то. А разговор – его без вина и не бывает вовсе. Тем более, что и запретить некому. Поэтому понемногу, чтобы время убить, для сна и чтобы согреться.

И чтобы не думать о том, что наговорили о жене добрые люди, которые вернулись из Турции. Кто его знает – может и правду наговорили. Женщина из темного, голодного города вдруг уехала в город у моря в чистый и богатый дом. И вроде всё там, на родине, осталось — и дети там, и душа болит, но возвращаться не хочется. Темно, грязь, постоянные думы, чем кормить, во что одеть, и за этим типом следить, чтобы не пил. И подсознание подло подсовывает оправдание – деньги же шлю каждый месяц. Выбор прост и безжалостен – либо вчетвером на Серегины двадцать баксов, либо она тут, отдельно, но им триста каждый месяц. Это и одеться, и обуться, и поесть. А самой не надо ничего, потому что спит в хозяйском доме и на хозяйских харчах живет. Есть припрятанный полтинник на обратную дорогу и ладно. А еще, если выехать, в паспорт штамп влепят о запрете на въезд на пять лет. Потому что виза всего на месяц была, а хозяевам домашнюю прислугу легализовывать интереса нет. И тогда плакали заработки и город у моря. И жизнь, которой не жила никогда. А если сын старика к тебе лезет – ну, что с того. Не убудет. Да и не узнает никто.

Но всегда все узнают. Может сын старика где-то похвастал в кругу друзей, у одного из которых была прислуга из того же города. Ну, или наврали. Тоже запросто. Просто чтобы ударить человека, которому ни за что шлют бешенные триста долларов ежемесячно. Все равно в городе без электричества скучно и делать нечего.

Вот Серега и запил. Сначала по чуть-чуть. Потом умер отец. Затем, через пару месяцев, мать. Жена выслала денег на поминки, но сама не приехала. Штамп, мол, в паспорте влепят и все такое. Не знаю, что больше срубило Серегу – смерть стариков или что она не приехала. А может и то, и другое ударило. И тогда Серега запил всерьез. Благо на работу с утра не надо – инкассация с четырех. Сумки приготовить, машину заправить, теток из бухгалтерии позадирать и поехал по маршруту. И на маршруте мог упасть стопарь, другой. Экипаж такой: один за рулем, один на заднем сидении с автоматом на сумках, Серега по точкам бегает. А точки – гастрономы, в которых разливают из-под прилавка. Можно попросить – нальют. Ты же свой, ты каждый вечер здесь. А может компания знакомая. И они каждый вечер тут, и ты каждый вечер тут. Пока там сумку пломбируют, пока деньги допаковывают – есть время. И настроение. А потом по возвращении, старший сумки в сейф кинет, оружие примет, и можно не спеша домой. Еды детям до работы приготовил, старшая умничка малого покормит и спать уложит. Можно за стаканчиком поговорить то там, то сям. И с утра поправиться, если есть чем. А если нет – найти где-нибудь.

А потом вдруг как-то все полетело к чертям. Оказалось, выхлоп похмельный и запах винной бочки въелись намертво. Оказалось, все всё видели. Первое предупреждение, второе, да пошли бы вы нахрен со своими двадцатью баксами, увольнение. И сезонно, вроде, подработать можно, и выйдет не меньше. Помочь перенести, выкопать, перекопать, наворовать кукурузы, нарубить дров – чаще вином, конечно, но иногда продуктами, иногда деньгами. Но деньгами редко. Не было их в городе без электричества. Да и зачем особо уродоваться – эта пришлет из Турции. Потом эта начала присылать своим родителям, потому что Серега пропьет. А у родителей разве заберешь? Продуктами носят. Продукты Серега на вино не менял никогда. И из дома ничего не продавал. Это как черта такая, за которую ходить нельзя.

И уже все тебя стыдятся. Клеймо пьющего на тебе. Те, кто раньше наливал и звал поговорить, теперь морщатся и говорят «Иди, Сереж, иди». Они же лучше. Они не спились, а ты скатился. Максимум, сигарету дадут. Уже дети по улице стараются идти так, чтобы не было похоже, что они с тобой. И эти из банка ограничиваются коротким: «Как дела? Нормально? Вот и молодец». И ты вроде зовешь их по стаканчику посидеть, а не идет никто. Они знают, что ты с двух стаканчиков перестанешь разговаривать, но ты-то этого не знаешь. Для тебя-то это по-другому все. Это просто люди не хотят, чтобы у тебя было с ними как раньше. Не пускают тебя в твое недавнее благополучное прошлое и в свое, отдельное от тебя, настоящее. А ты все видишь. Ты ведь спился, а не ослеп.

И понимаешь, что ты сам уже не тот. Выпило тебя вино. С половиной мешка картошки от тещи шел – едва не помер. Хорошо, пацаны с улицы помогли дотащить. И вроде все как раньше – хлеб детям печешь, вещи стираешь, еду готовишь, а уже не так все. Один остался. Хоть с собакой разговаривай. И разговариваешь. А старшая плачет: «Пап, иди в дом. Ну, пожалуйста. Ну, хватит. Увидят же».

И он шел. Дети же. А он кругом виноват – и мать их отправил куда-то и год ее уже нет рядом. И сам он уже не пример давно. Спился же. И сделать ничего не может. Поздно. Я же помню его традиционное — «Завязывать я решил, тезка. Хватит. Вот увидишь. Дай сигарету, пожалуйста. Вот увидишь как завяжу». Помню, потому что слышал много раз. И вряд ли мог выдавить из себя что-то, кроме фальшивого недоверчивого: «Молодец, тезка. Давай. Увидимся».
Дети, как последние живые люди, которые с тобой разговаривают. Пусть даже и не потому что хотят, а потому что отец. Поэтому и зайти проверить как спят, поцеловать спящих, пока не отворачиваются.

И убрать керосиновую лампу со стола. Чтобы спросонья не встал кто-то и не смахнул случайно на пол. На шкаф убрал, не услышав как потрескивает фитиль. Позабыв, что потолки доской крашеной обшиты. И ушел куда-то. То ли подработать, то ли поискать, с кем поговорить за стаканчиком.

В банк он пришел на следующий день с безумным взглядом уже мертвого человека. Да, с выхлопом. Может со вчера, а может отпаивали. Денег собирал на похороны. Она выехала, привезет завтра, но все организовать сегодня надо. Дали, конечно все, кто смог. И разговоры пошли – мол, сам виноват. Пил же. Как так можно? Сразу пошли. Тогда, помню, Ваня встал злой и заорал – «да нам стыдно. Нам. Мы отвернулись от человека. И на похороны скинулись, чтобы от совести откупиться. При нас человек кончился». И заплакал.
Серега на похоронах плакал отдельно. В стороне стоял. Не настолько он спился, чтобы не понимать, кто виноват. И к гробам проститься подходил с опаской. Вздрагивая. Как будто ожидал удара. Как будто может кто-то ударить сильнее.

А потом Серега кончился. Через девять дней сердце остановилось. На улице нашли. Никто не знает, где он жил эти девять дней. Не видели его. Можно сказать про алкоголь, про изношенность организма. Но, наверное, просто сердцу незачем биться стало.

Я не ходил на похороны. Я сидел в темной квартире без электричества, в городе без электричества и пил с огнем из керосинки. Точно таким же, который все забрал у Сереги. Огонь я всегда любил – его все любят. А Серегу, получается, нет. Не любят и не любили.
И фиг знает, что дарить в этом случае из того, что не вернешь. Серегу, детей его или мой шанс не отвернуться от них всех. И насколько это бесценно.

Можно подарить уверенность, что все сделал правильно. Ее тоже не вернешь никогда. Как и уверенность в том, что тогда на кухне под безумный пляс огонька в керосинке получится заглушить водкой голос, называющий тебя Каином. Слышимый явственно. По сей день слышимый.

Originally published at Личный блог Фрумыча. You can comment here or there.

По дороге в вечер

— Елена, я могу поинтересоваться, почему в ювелирном вы у прилавка стоите не более десяти минут, а в вино-водочном отделе супермаркета вы зависаете уже сорок минут? – ласково поинтересовалась Светлана у подруги.
— Здесь выбор больше, Светлана, чем в ювелирном. – ласково ответила Елена. – В свои пятьдесят вы могли бы и знать, что правильный выбор алкоголя украшает женщину сильнее, чем какие-то там брильянты. Вас, например, уже алмаз Кулинан украсит хуже, чем литр спирта.
— Не всем так повезло с генами, Елена. Я литр ну никак не ушатаю, в отличие от вас. – улыбнулась во все свои зубы Светлана. – И мне до пятидесяти месяца на три дальше, чем вам.
— А на вид не скажешь. – парировала Елена. — Никто и не говорит о вас, Светлана. Красота в глазах смотрящего, знаете ли. Чтобы вы показались красивой, человеку нужно не менее литра чистого алкоголя. Смиритесь с этим, Светлана.
— Вы, Елена, не могли бы на время спрятать свой раздвоенный язык? Мы ведь теряем время. Закуску я уже купила, а вы тут с алкоголем тупите, как в случае с тем аргентинцем в хамаме.
— А вот это вот, Светочка, уже удар подлый. Тот аргентинец вполне себе подходил под общую статистику. Найти мужчину всей своей жизни и застесняться.

Света и Елена как по команде всхлипнули. Елена по аргентинцу, Светлана по Николаю Борисовичу, статному брюнету, донесшему ей сумку до подъезда.

— Тварь же такая. – утирая слезы сказала Света. – Ты ж телефонами обменяйся, а сумку я и сама бы донесла... Так. Отставить мелнхолию. У нас ни в одном глазу, а рыдаем мы уже как после четырех портвейнов. Кстати, о портвейне... Давай купим коньяку?

— А вы знаете, дамы, что коньяк здесь отвратительный. – любезно проконсультировал дам совершенно посторонний мужчина. – Пойло какое-то, а не коньяк.
Светлана с Еленой оглядели достаточно прилично одетого молодого человека с ухоженной хипстерской бородкой. У мужчины в корзинке сиротливо болтались сыр с плесенью и хлебцы из сои.
— Как вы удачно зашли мужчина. Что вы говорите?! Неужели это плохой коньяк? Прям отвратительное-отвратительное пойло? – удивилась Елена, в которой это отвратительное пойло в последний раз было вчера. – Мы же просто не разбираемся. Не пьем практически, но сегодня у нас небольшой повод и мы затрудняемся с выбором.
— Да. – закивала Светлана. – У моей подруги сегодня двадцатилетие брака. Решили отметить.
— Вы прекрасно выглядите! – удивился мужчина Елене.
— В нашей семье традиционно отдают девочек замуж в десять лет. – пояснила Елена. – Меня Еленой зовут. А это Светлана – моя крестная мать.
— Вы прекрасно выглядите! – удивился мужчина Светлане.
— Да. Сначала я хотела назвать Елену Сколиозой. Но священослужитель меня отговорил. Это жуткая, в натуре, история. – закивала Светлана. – Так что вы там про бух... про алкоголь говорили?

— Вы знаете, тут выбора вообще нет. – задумчиво сообщил мужчина. – А вы что предпочитаете?
— В это время суток? – уточнила Елена. – Или вообще? Светлане, например, все равно. Хоть боярышник.
— Ну, чем бы вы хотели отметить... А давайте от закуски отталкиваться? – предложил мужчина и двинулся к тележке.
— Нет, нет. – Светлана грудью загородила мойву, маринованные огурцы, нарезку сала, два батона хлеба, полкило докторской и всякие мелочи типа майонеза и горчицы. – Давайте от повода. У нее двадцатилетие брака. За столом соберутся все – муж-пропойца, пятеро детей, тяжело больная бабушка и одноногий свекр. Чем мы можем порадовать таких разных, но, тем не менее, родных людей?
Мужчина ожидаемо на грудь отвлекся и до тележки не дошел.

— Какой, вы говорите, повод? – спросил мужчина у груди Светланы.
— Я. Я тут повод. – Елена аккуратно, пальчиком, повернула голову мужчины к своей груди. – Не такой большой и обвисший, но все-таки повод.
— хмм... – сказал мужчина в декольте Елены. – Какой-то надуманный повод. Водки, может, возьмете?
— Ну не хам?! – вздохнула Елена. – Главное, хотела же водки... Теперь придется чего-то другое думать.
— Нет. Не хам. Не хам! – сообщила Светлана. – Мужчина разбирается. Лен, давай его с собой возьмем? Консультантом. А то за добавкой в ночи пойдем, а спросить-то и не у кого.
— Зачем мне, Светочка, в доме консультант по алкоголю? У меня есть ты. – возразила Елена. – У тебя на лице коктейльная карта. Особенно под глазами. А молодость тебе могу и я напомнить. Внешним видом своим.

— Вечно ты, Лена, против моего личного счастья. – нахмурилась Светлана. – Я ж не виновата, что у меня и грудь, и стать, и врожденная элегантность. Это же не я сделала тебя замухрышкой, на которую даже хипстеры в вино-водочном не клюют.
— Я не хипстер. – обиделся молодой человек.
— А кто вы? – изумились подруги в один голос.
— Я маркетолог-фрилансер. – гордо сказал мужчина. – И зовут меня Алексом.
— И после этого вы не хипстер? – опять хором осведомились подруги.
— Вы знаете, я пойду лучше. От вас почему-то каким-то негативом несет. А вы что хотите то и бухайте. Хоть жигулевское крепкое. – окончательно обиделся молодой человек и ушел к овощному отделу.
— Слабенький какой-то. – вздохнула Елена. – Ранимый весь. Прям обнять и плакать.
— А нечего было три звезды пойлом обзывать. – ответила Светлана. – Знатоки кругом. В подворотню с божоле нуво идут. В пивной розе требуют. С бокалом шампанского на рэп тусу прутся. Аппендикс в здоровом организме эволюции. О! Кстати, про эволюцию. Шампанского может?
— Точно! – обрадовалась Елена. – И два коньяка.

Когда они выкладывали на кассе всю гору еды, три бутылки шампанского, два коньяка и двухлитровые «Жигули» на утро, Светлана встретилась взглядом с обиженным маркетологом-фрилансером, который укладывал свои покупки в рюкзачок.
— Накаркал! – осуждающе сообщила Светлана маркетологу. – Надо ж было про жигули ляпнуть! Теперь пропал вечер. Т

Originally published at Личный блог Фрумыча. You can comment here or there.

Буйство духов

Полтергейст материализовался в доме номер три, по улице Добра, огляделся, пошастал по квартирам и решил начинать. Для начала он подвинул диван в восьмой квартире.

Недослышащая, но физически неплохо сохранившаяся, бабушка из четырнадцатой квартиры не поленилась спуститься с с четвертого этажа на второй, дабы прочесть лекцию о том, что в это время суток диваны двигают только умственно отсталые люди и злонамеренные дебилы. Поскольку бабушка слышала уже не так чтобы хорошо, вместо восьмой квартиры, она постучала ногой в седьмую, где проживал сильно пьющий вдовец Николай.

Николай отказался смотреть бабушке в глаза, потому что был в состоянии – либо глаза в фокусе, либо слух, но никак не одновременно. Бабушка сказала, что мужчины любят глазами, а ненавидят ушами, поэтому выбрала слух. Николай закрыл глаза и выслушал бабушку. В ходе речи Николай подпевал на словах «мудаки», «чтоб вы попередохли все» и «твари невоспитанные». Затем удивился и спросил «Ты, птеродактиль очкастый, вообще понимаешь о чем ты говоришь? Откуда у меня диван?». Бабушка осатанела и самолично проверила квартиру. Из квартиры было продано все, что можно было бы уронить на пол.

Пьющий Николай потребовал извинений. Обескураженная бабушка не собиралась сдаваться так легко и сообщила, что не для того она на свою пенсию выживает, чтобы тратить время на рефлексии перед скотски пьющими, опустившимися людьми. На шум дискуссии вышел отвественный квартиросъемщик из восьмой квартиры и поинтересовался – что, собственно, происходит и почему на лестничной площадке, судя по вою, происходит бесчеловечный и негуманный забой скота.

Пока бабушка восстанавливала дыхание, а Николай, окончательно отказавшийся от зрения в пользу слуха, пытался понять кто это там гавкает, из шестой квартиры выскочила молодая мать и пообещала убить всех, если ей разбудят ребенка. Бабушка, к тому времени уже вернула себе дар речи и швырнула молнией гнева в ближайшую цель.

Личная жизнь молодой матери была в разы скучнее бабушкиной версии и упущенные возможности настолько взволновали мать, что молоко в груди моментально вскипело и образовавшимся паром крышу сорвало окончательно.

Николаю досталось восемь ударов тапком за курение где попало, за пение песен, за негорящую лампочку в подъезде, за загубленную молодость и экономические коллапс Родины. Николай открыл глаза, сфокусировался на молодой матери и с тоской сообщил присутствующим, что его жена воскресла. Об этом ему напомнили полузабытые побои и отвратительная прическа молодой матери.

С моей покойной Валентиной, сообщил Николай, практически одно лицо. Каждый год из прожитых пятидесяти восьми отпечатан. И могилой пахнет, сообщил Николай, принюхавшись. К сожалению принюхивался Николай не к молодой матери, а к бабушке, отчего она снова временно онемела.

Человек из восьмой квартиры и молодая мать оскорбительно захохотали. Бабушка, резонно решив, что молодая мать уже состоявшаяся проститутка, а люди из восьмой еще не извещены о своей сущности, посоветовала человеку из восьмой квартиры немедленно возвращаться в свой Узбекистан и там продолжить романтические отношения с ослами и овцами. Человек из восьмой квартиры, блондин из этнических немцев, не сразу смог собраться с ответом и плюнул в бабушку.

Среднестатистический, умеренно воспитанный человек, выросший в лесостепном климате и проживающий в культурном городе, в следствие развития индустрии развлечений, обрел много разных развлечений. Телевизор, рюмочные, распивочные, кино, аварии на улицах города. Поэтому у человека постоянно не хватает времени на тренировки в плевках на дальность и на точность. И именно поэтому плевок оскорбленного человека не достиг адресата. Но зато достиг всех остальных.

Все замолчали, как оплеванные. Включая бабушку.
Пауза стимулировала рост напряжения встречи соседей и атмосфера стала накаляться прямо на глазах. Это все, безусловно, закончилось бы мордобоем, но тут, соседи с первого и третьего этажа заинтересовались почему вдруг стало так тихо. Соседи поступили так же, как поступают все персонажи фильмов ужасов. Там тоже, всегда так – ну, шумит что-то страшно за дверью, ну утихло – сиди себе дома. Нет! Надо дверь открыть и сходить лично проверить что происходит.

В общем, соседи, ведомые своей глупостью и неосмотрительностью, приближались к очагу зла и сверху, и снизу. Вид оплеванного Николая и молодой матери настолько рассмешил соседей, что они заржали в голос, не объясняя над кем смеются.

Николай к этому времени решил, что отключать то зрение, то слух – нерационально. Поэтому отключил сознание и пошел на соседей снизу. Бабушка решила, что ей срочно пора домой, пошла на соседей сверху. Мужчина из восьмой квартиры решил, что раз уж плевок в цель не попал и цель уже убегает, подобрал у двери резиновый коврик и метнул его вслед бабушке.

К сожалению, современное развитие индустрии развлечений, не оставляет культурному человеку времени для тренировок не только в плевках, но и в метании резиновых ковриков. Поэтому бабушка вновь не пострадала. Но пострадали двое других соседей сверху. В глаз одному и выбило зуб другому. Соседи сверху решили, что жилец из восьмой квартиры просто обязан в течении кратчайшего времени стать нежильцом, и ринулись в наступление, прихватив для внушительности с собой бабушку в качестве живого щита.

К этому времени количество пострадавших от Николая соседей снизу достигло критической, объединяющей массы и Николая влекло толпой на до боли знакомую, родную лестничную площадку. Жилец восьмой квартиры решил спасать молодую мать и тоже ринулся вперед.

Вы когда-нибудь читали теорию зарождения Вселенной от Большого Взрыва? Это было очень похоже. В центральной точке давление достигло критических величин, превоначальный хаос упорядочился в движении и, влекомые центробежной силой, от кучи-малы начали отделяться маленькие и слабенькие соседи. А в центре энергия взрыва нарастала и нарастала.
Завыли сирены, женщины микрорайона, собаки города. Встревоженно встрепенулся во сне участковый. Президент страны проснулся и долго прислушивался к звуконепроницаемому стеклопакету.

Маленький, седой полтергейст раздумывал хлопнуть ли дверцей шкафа, чтобы усугубить ужас, но потом плюнул и решил уйти из профессии. В индустрию развлечений, например.

Запись опубликована Личный блог Фрумыча. You can comment here or there.

Разрушители мифов

— Не проплывет никто. – сплюнул Петрович, но глаз от реки не отвел.
— Смотри, смотри. – сказал Сеня. – Это, между прочим, научный эксперимент, а не развлечения.
— То-то мне так скучно. – вздонул Петрович. – Ну-ка давай еще раз мне обоснование выдай, а то засну сейчас.
— В третий раз уж! – возмутился Сеня. – А хотя, ладно. Смотри, Петрович... В общем, фразу «Если долго сидеть на берегу реки – мимо проплывет тело твоего врага.» слышали все. Слушали все, но подтвердить не мог никто. Давай на секундочку предположим аксиоматичность этого утверждения. Тогда возникает вопрос – почему никто не видел?
— Потому что брехня это, а не аксиома. – ответил Петрович. – Мы на берегу реки чтоль не сидели никогда?
— Сидели. – кивнул Сеня. – Но как сидели – отвлекались же постоянно. Водка там, бабы всякие, поплавки, шашлыки.
— Я б и сейчас отвлекся бы с удовольствием. – сказал Петрович.

— Не отвлекайся. То есть, я предположил, что человечество, в связи с ускорением ритма жизни и прочего, потеряло свою склонность к созерцательности и, как следствие, утеряло способность видеть. А, между тем, есть предпосылки думать, что эта способность была. Из фраз, из обычаев... «Увидишь как проплывает тело твого врага» — раз. «Если долго смотреть в зеркало – увидишь суженого» — два. «Если смотреть в окно – увидишь гостя» — три...

Петрович в какой-то момент перестал слышать рассуждения Сени. У реки было хорошо – купающихся уже не было, рыбаки в это время года ходили спиниг на хищника метать на песчаную отмель выше по течению, последнее осеннее солнце ласково грело лицо. «А и в самом деле.» — лениво думалось Петровичу – «Может сюда раньше ходили на врага гадать. Урожай собран. Вино еще бродит. Чего еще делать, если не врага себе искать?». Петровичу пригрезился ряд задумчивых крепостных, сидящих на берегу в позе лотоса. Крепостные были все как первоклашки – черный низ, белый верх. Они смотрели на воду и изредка ахали «Как?! И ты Брут?!».
«И в самом деле. Как-то разучились мы просто сидеть и размышлять» — думал Петрович. – «Обязательно какие-то разговоры, перформанс с визгом в ухо. Водка...»

— Надо было водки взять. – сказал он вслух. – Она, голубушка созерцательности добавляет. Время растягивает.
— и поэтому я считаю, что нужно просто сосредоточиться... – закончил Сеня. – Ты опять меня не слушал, да?
— Ты, Сень, не обижайся. Ты для меня — как канал «Охота и рыбалка». Вроде и интересные вещи говорят, а сделать с собой ничего не могу – засыпаю враз.
— Ну не гад? Что за отношение к человеку...
— Тссс! Смотри – плывут!
— Кто? – подпрыгнул Сеня. – Где?
— Стройными рядами мимо нас проплывают микробы и вирусы! – сообщил Петрович. – Это основные твои враги на протяжении всей жизни. Ожидание было не напрасным. Пойдем теперь водку пить?
— Да, наверное, глупо. – согласился Сеня. – Пойдем...

Он уже начал подниматься как вдруг остолбенел, не отводя глаз от воды.
— Чего ты? – пробурчал Петрович и взглянул на реку.
По реке достаточно резвым кролем плыла классный руководитель Сени Алевтина Федоровна – женщина строгая и злючая.
— Здравствуйте, Алевтина Федоровна. – вытянулся в струну Сеня. – Как поживаете?
— Прекрасно поживаю. – злобно ответила Алевтина Федоровна. – В ноябре по реке заставляют плавать – куда уж прекраснее. Не зря, все-таки я тебя ненавидела. Не зря оценки занижала. Потому что гад ты, Сенечка. И всегда таким был.
— Ишь как пробирает, змею. – удивился Петрович. – Вы, гражданочка, ядом своим в воду не плюйте. А то рыба всплывет.
— Подонки, как есть подонки! – усиленно работая ногами, пропыхтела Алевтина Федоровна.
— И не говорите, Алевтина Федоровна! – согласился пропывающий следом за ней мужик, опоясанный детским надувным кругом. – Скоты какие-то. Сидят и ждут тут врагов. А враг может и плавать не умеет. Может у врага от воды паника. Ан нет – плыви, как все.
— Ты кто, мужик? – спросил Сеня. – Не знаю я тебя.
— Конечно не знаешь. Конечно. – мужик от возмущения хлебнул воды и закашлялся. — Кха. Тьфу ты, пропасть. Последний билет на Салехард в девяносто четвертом, в мае... Выкупил и ушел. А я не уехал тогда. А она ждала. И не дождалась. Вся жизнь псу под хвост. Сейчас не та женщина, не там живу, дети ни во что не ставят. А могло бы быть по-другому все. Если бы не ты. Всю жизнь мечтал тебя найти и пырнуть. Скота такого.
— Ты с ума сошел? Не был я никогда в Салехарде. И билетов туда не брал. – Сене стало жалко мужика. – Я в 94-м на рынке стоял – муру всякую продавал. Шоколадки, то-се. Какой Салехард?
— Не был? – мужик закачался на волнах и начал пристально рассматривать Сеню. – Хмм. И в самом деле, вроде, не ты был. Тот не дрищ был. Плечи были, мускулатура... Не ты, значит?
— Не я. – покачал головой Сеня.
— Простите, бога ради. – мужик попытался поклониться, но снова хлебнул воды. – Кха-кха. Да что ты будешь делать! Простите еще раз. Я, по-видимому, рекой ошибся.
Мужик поплыл дальше по течению.
— Сам ты дрищ! – с запозданием обиделся Сеня.
— Сеня, смотри. Группой валят! – объявил Петрович.
Группа из тридцати человек, сосредоточенно загребая и поглядывая с ненавистью на Семена, проплыла мимо.
— А чего они молчат все? – удивился Петрович. – Нет бы отчехвостить тебя по самое не балуй, раз уж такой случай. Враг ты им или нет?
— Да не я им, сколько объяснять-то? Они мне, наверное. – ответил Сеня. – Соседи это. Они со мной не разговаривают. Потому и плывут молча.
— Все прямо? Ты на барабанах дома играешь что ли? – восхитился Петрович.
— Не. Не все. Из двенадцатой никого. И из пятой только баба. Надо присмотреться к двенадцатой, значит.
— Да. Возьми поллитру, сходи к людям. – согласился Петрович. – Ой, валят-то, валят...
По реке, разными стилями, проплывали сотни людей. Сеня едва успевал приглядываться:
— За одной партой сидели. О, Светка. Я бросил ее тогда. Не простила, видать... Смотри, смотри – это с работы. Подсиживали, ага... Вон. О! Паренек из соседней палаты в лагере...
Сеня многих не узнавал. Враги все проплывали и проплывали. Кто-то молча, кто-то ругался грязно, кто-то подныривал до дна и пытался запустить грязью. Сеня с Петровичем смотрели на проплывающих.
— Старушка, по дороге в школу жила. За клумбы ругалась... У банкомата тетке замечание сделал... Гаишник – не дал ему ничего и жалобу написал... А это кто? А да. Пьяный был тогда, понимаешь... О! Родня. Дальняя, конечно. За наследство, помню, поругались...
Люди все плыли и плыли. Сеня отвел глаза от воды и задумчиво смотрел куда-то в себя.
— Ты чего, Сень? – спросил Петрович. – Приуныл как-будто. Получилось же...
— Получилось. – кивнул Сеня. – Как нельзя лучше получилось. Ну и я какой-то получился... А из твоих – никого. Понимаешь?
— Да ну... – замахал руками Петрович. – Да я ж не смотрел толком. Да чего ты, Сень?
— Ничего. – ответил Сеня и поднялся. – Пошли.
— Куда пошли? – не понял Петрович.
— Водку пить, куда еще-то...
— Ты сначала передо мной проплыть должен, гад. – сказал Петрович поднимаясь. – Спаиваешь меня, а мне потом от моей влетает. Как есть – вражина...
И они ушли пить водку. А осеннее солнце все так же играло в волнах, поднятых тысячами врагов Семена.

Запись опубликована Личный блог Фрумыча. You can comment here or there.

До дЪно

Человек — тварь самонадеянная.

Ему говоришь порой — так, мол, и так, бывает хуже. А он лежит с температурой тридцать семь, рядом с ним недоумеваючи помалкивает срочно вызванный за большие деньги священослужитель и печально гогочет жена. Все намеки на то, что в жизни бывает и тридцать семь и три, и даже тридцать восемь, человек с негодованием отметает.

Он абсолютно уверен, что человек с множественными переломами обеих ног более счастлив, ибо в случае с переломами как раз понятно что произошло и что делать. И что исцеление грядет. А эта мерзкая температура в целых тридцать семь градусов – вещь неясная и не иначе как признак смертельной, неведомой болезни.

Самонадеянность человека в том, что он, в какой-то момент отключает весь свой предыдущий опыт, включающий два развода, мордобой, пять ножевых, советы своему хирургу во время операции и прочие случаи неиллюзорной, смертельной опасности. И сосредоточивается на созерцании собственного пупка.
Омфаломантии, согласно канонам незаслуженно забытого исихазма. И даже не самого пупка, а дна его. И слово «Дно», как нельзя более точно, характеризует его сиюминутную оценку собственного состояния и мироздания в целом.

И тогда человек весь остаток сил своего скоропостижно замученного организма направляет на то, чтобы убедить себя, что Дно – вот оно. Прямо сейчас. Наступило и дожимает. Из чистой самонадеянности. Ну и на жалость, сволочь, давит, конечно.

Так вот. Много раз, по прочтению комментариев в социальных сетях, я думал – Вот оно! Дно же! Днище!

Ан нет. Божественная сущность человека прямоходящего, в первую очередь, состоит в умении удивить всех и даже Господа, Создателя своего. В умении пробить дно Мирового Океана, прошить пулей слонов и поднырнуть ниже гигантской черепахи. И уже там написать вот такой вот комментарий:

«Успешная лэди это красотка и умная во всех ипостасиях. Может и степень Бокалавра иметь.А еще лэди это не только ум, а расчетливость тоже!! Она еще эксплатирует свою красоту. Просто чьята катируется, а чьята нет».

И ведь не добавишь же ничего. И до Дна еще плыть и плыть.

Запись опубликована Личный блог Фрумыча. You can comment here or there.

Нам бы день простоять.

7-00.
Бабушка облила всех водой и сообщила, что сегодня трудный день. Список покупок уместился всего на трех листах формата а1. Папа прочитал весь список и моментально поседел. Бабушка, в ответ на просьбы сократить список, горько плакала, призывала в свидетели Всевышнего, обещала уйти из дому навсегда. На мороз. Босая. Чтобы всем стало стыдно. Когда папа сказал, что кредит сегодня ему никак не дадут, бабушка пошла на попятную и вычеркнула две пачки салфеток из пяти. Папа всплакнул, но за покупками ушел.
Всем остальным на завтрак предложили чай и валить немедленно из кухни.

9-00
Звонил Папа и уточнял «десять килограмм соленых огурцов» — это ошибка или все-таки всем хана? Бабушка ахнула и сказала «Ахтыоспади. Совсем забыла.» и увеличила количество до 15 килограмм. Было слышно как воет в трубке папа. Дети попросили бутерброд, были прокляты и получили еще по чашке чая.

10-00. Бабушка точит ножи, протирает мясорубку, терку и прочие страшные приборы. На кухню входить все боятся. Звонил папа, жаловался на грыжу и нищету. Требовал постелить ему немедленно, потому что он всегда мечтал умереть в постели. И скоро вернется домой, ляжет и моментально умрет. Бабушка сказала, что если папы не будет через полчаса – она найдет его, где бы он ни был, и убьет его там.

10-25. Папа вернулся и занес первую порцию пакетов. Бабушка утащила пакеты на кухню и загнала туда же маму.

10-50. Папа принес наконец все покупки, выслушал традиционное «Где-нибудь там положи, а то тут места нет», оглядел прихожую в пакетах, негромко чертыхнулся и пошел ложиться на диван. Мама выждала целых тридцать секунд, вышла к папе, обозвала его тунеядцем и велела немедленно вставать пылесосить и убирать все вокруг. Папа пригрозил суицидом, но деваться было некуда. Детей выгнали гулять, чтоб не воровали еду из пакетов.

11-30. Вырвавшаяся из кухни мама поинтересовалась у папы, почему он, собственно, так долго телится с этим пылесосом и до сих пор не поставил стол. Потому что на кухне уже места нет совсем. Папа ругался так, что ему позвонили из ЖЭК-а и пригласили читать курсы корпоративной этики. Но зашевелился быстрее.

Collapse )